?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



Эдмунд Шклярский и сам не прочь создать пару-тройку новых миров, полных кипучей, но нездешней жизни. Порожденные его фантазией существа обитают внутри песен группы «Пикник», иногда – как это было в Смоленске - материализуясь на концертах. Видя за окном вагона некий пейзаж, надо обсуждать не то, насколько он соответствует твоему представлению о мире, считает много путешествующий Шклярский, а о том, можно ли его счесть приличным. Несмотря на пресловутые перемены в стране, «Андрея Рублева» можно хоть завтра снимать в тех же местах, которые много лет назад обнаружил Тарковский. Почему же мир представляется нам совсем другим? Да потому, что привычную для нас информационную среду с большой натяжкой можно счесть достоверной – значительная ее часть виртуальна и с действительностью не связана.

- В информационное пространство я погружен настолько, насколько часто рядом со мной оказываются телевизор и газеты, - говорит Эдмунд Шклярский. - Вряд ли можно сказать, что я смотрю телевизор – он просто включен. Телевизор – это как молоко на плите: смотреть не на что, но и отойти невозможно. Я даже не скажу, что смотрение телевизора – есть привычка, скорее уж привычка в том, чтобы телевизор включать. Смотрение – занятие пустое, не связанное с желанием узнать, что где происходит, поскольку картинка в телевизоре совершенно не соответствует реальности.

Вот, скажем, показывают залитую наводнением Германию, а нам как раз предстоит туда ехать. Мы пугаемся, начинаем звонить организатору концерта, кричим в трубку: «Так что – концерт отменяется?!». - «Почему отменяется?», - удивляется он. – «Ну, так у вас же там потоп!» – «Да нет у нас никакого потопа!». Приезжаем и видим: правда, ничего не залито, нормальная Германия, сухая. Так – во всем: реальная ситуация оказывается гораздо менее драматична, чем это выглядит по телевизору. Телевизор, разумеется, портит нервы своему зрителю, вызывает у него стрессы, поскольку тем людям, которые обитают с той стороны экрана, тем, кто показывает, всегда хочется, чтобы картинка была яркой и жесткой. Телевидению всегда было это свойственно. Тот же подход применялся и в советское время, когда нужно было показать гражданам СССР, как нарушаются на Западе права трудящихся, как мало получают американские рабочие, как тяжко приходится угнетенным неграм. Смотришь и думаешь: какая же там у них безысходность!

- И не только в репортажах про Запад. Картинки из советской жизни тоже были неправдоподобными, гламурными, как сейчас сказали бы…

- Да, битва за урожай… Картинка в телевизоре – это хорошо, но к реальности она имеет не прямое отношение. Телевизионные начальники постоянно твердят, что показывают то, что имеет рейтинг, то, что нужно людям. Это, разумеется, чепуха. Никому, кроме самих телевизионных начальников, такое телевидение не нужно. То же самое в свое время творилось с музыкальными редакторами, отчего-то решившими, что они имеют право определять вкусы публики. Каждый маленький начальник хочет ощущать себя богом, хочет давать, отбирать, поучать. Они не знают, кто в действительности слушает радио, но у них об этих людях есть свое представление. Музыкальные редакторы считают радиослушателей, извиняюсь, быдлом. Поскольку люди глупы и в музыке ничего не понимают, их нужно кормить чем-то таким… кашеобразным.

Все эти телевизионные и радионачальники оторваны от жизни и живут в вымышленном мире. Телепрограмма в их глазах самодостаточна и интересна не количеством посмотревших ее зрителей, а выделенным на ее создание бюджетом и количеством втиснутых в нее рекламных роликов. Этих людей интересуют премии, для них важно, что о них говорят столь же оторванные от жизни коллеги. Стараясь обезопасить свой мир от чужих, они изобрели термин «формат», который ничего не означает, но позволяет отказывать тем, кто не соответствует критериям их вымышленного мирка. Но пусть все таким и остается. Пройдет время, и появится другой редактор, который все исправит. Всякому, кто считает свой вкус эталонным, кто ориентируется на собственное представление о слушателях, надо понимать, что его век четко отмерен… Биологически.

- Если в эфире нет «Пикника», это совсем не значит, что его нет в реальной жизни… Сегодня он есть в Смоленске, и пусть только попробует кто-нибудь это опровергнуть!

- О нашей группе пишут, в основном, музыкальные издания, где есть свои редакторы – очень увлекающиеся своим делом люди. Сейчас они считают, что в мире нет ничего лучше финской музыки.

- Это почему же?

- Потому что она самая… финская в мире. Мне кажется, что такой всепоглощающей моды вообще нигде, кроме нашей страны, не встретишь. Rammstein, при всем моем уважении, у себя на родине, в Германии, совсем не так любим, как в России. И мода на итальянскую эстраду возникла только у нас, причем была раздута до таких пределов, что в мире, казалось, вообще не осталось другой музыки. Я, помню, как-то оказался на концерте Пупо. Было ощущение, что люди пришли и сами не понимают – зачем. Они знали только одну его песню, которую Пупо, разумеется, спел, причем два раза – в начале и в конце концерта. Между ними образовалась затяжная пауза, тягостное молчание, а загипнотизированные зрители почувствовали, что попали в какой-то капкан. Так вот, сейчас то место, которое раньше принадлежало итальянской эстраде, занято финской музыкой. Люди идут в магазин, покупают пластинки, приходят домой, слушают… И начинают раздумывать, что им дальше с этой пластинкой делать. И хорошо еще, если есть, кому ее подарить. Спасибо музыкальным редакторам, которые однажды решили, что финская музыка должна стать модной!

Информационное поле ущербно, несмотря на его кажущееся изобилие. Начав на него ориентироваться, мы становимся заключенными одного-единственного, причем не самого значительного сегмента жизни, заведомо ограничивая свои возможности. Кому-то там комфортно, кому-то – нет, но этот сегмент в любом случае очень мал. Если доступное нам информационное поле не освещено солнцем, это не значит, что солнца нет. В действительности оно светит, но чуть левее или правее того участка, который мы для себя выбрали.

- Есть ощущение, что границы этого участка еще и сужаются. Из эфира исчезло немало программ, многие политики и ведущие стали «неформатными», идут разговоры о зажиме свободы слова…

- Мне кажется, что свободы слова не должно быть слишком много - тогда она превращается в свободу оскорблений. Если говорить о свободе самовыражения, зачастую сопровождающейся употреблением нецензурной лексики, то она, я убежден, должна быть ограничена. Мне довелось недолго понаблюдать за одной семьей, где родители при детях разговаривали матом. Было ощущение, что я присутствую при кровосмешении, сразу возникло желание убежать куда-нибудь подальше. Ну, не должно такое происходить – дети есть дети, у них другая психика. Если это - свобода, надо разрешить и свободу людоедства. Если человеку разрешить все, он не остановится, и будет идти до конца, полностью обнажая свою сущность, которая представляется мне темной и непонятной. Нельзя ее выпускать на свободу.

- Как-то все это не толерантно звучит, не политкорректно.

- Каким бы толерантным я ни не был, но испытывать симпатию к человеку, который ведет себя по-свински, не смогу. Никаких дискуссий о пользе толерантности для современного общества не нужно, все проще. Если человек ведет себя культурно и не отравляет окружающим жизнь, никто не начнет искать в нем какие-то отвратительные черты и не станет интересоваться, финн он или с Кавказа приехал. Надо сразу определить, чего предполагается добиться в результате наступления эры всеобщей толерантности. Никому не нужно доказывать, что успех любого дела связан с тем, занимаются ли им единомышленники, личности, близкие друг другу по уровню культуры, или по физической силе, или по интеллекту, или случайно встретившиеся люди.

Нет смысла играть музыку с теми, у кого нет слуха, кто не владеет музыкальными инструментами. Но можно объявить о существовании проблемы в телевизоре, посадить за рояль человека, который не умеет на нем играть, зато отлично владеет теннисной ракеткой или автоматом Калашникова, и попросить: «Будем толерантными, сыграем вместе!». Сыграть-то сыграем, но музыки не будет. Пока есть люди, которые гадят в парадных, толерантным общество не станет. Я вполне допускаю, что такой человек образован, что он только что прочитал «Мастера и Маргариту» Булгакова, я даже могу допустить, что у него случилось внезапное расстройство желудка. Однако относиться к нему я буду единственно возможным образом – как к человеку, который нагадил в парадном. Есть множество деяний, которые нельзя прощать, по отношению к которым невозможно демонстрировать толерантность. Любой, кто их совершил, должен быть наказан.

Если кого-то чрезмерно защищать, дело закончится тем, что защищаться придется от него. Так уже происходит в Европе – в Швеции, например, где государство очень толерантно по отношению к наркоманам. Эти люди имеют возможность вообще не работать и спокойно жить на пособие, которое обеспечивает им остальное трудоспособное население страны. Все можно довести до абсурда, а когда и чем это абсурд закончится, предсказать никто не в состоянии. В связи с этим я считаю разговоры о толерантности и политкорректности - как и телевизионную картинку - не имеющими отношения к окружающей нас среде,

- У вас-то какие отношения с телевидением?

- Если нас зовут посидеть перед камерами и не в кулинарную передачу, мы не отказываемся, а если такие предложения не поступают в течение некоторого времени, не расстраиваемся. Есть люди, которые с телевидения не вылезают – я, например, много лет подряд вижу по телевизору одну писательницу. Она сидит то в одной, то в другой студии, то на одном, то на другом телеканале, обсуждает самые разные темы, все вещает и вещает… Меня мучает вопрос: неужели при такой обильной занятости на телевидении человек может написать что-то достойное, судьбоносное? По-моему, нужно или тусоваться, или заниматься своим делом. Еще Микеланджело говорил: «Если я ночь посвящу женщине, назавтра буду хуже рисовать».

К счастью, мы может позволить себе такую жизнь, при которой между нами и слушателями есть только край сцены. Для них мы делаем декорации, выпускаем пластинки, и этого, как ни странно, оказывается вполне достаточно. При этом нам не приходится заниматься политической или какой-то другой не свойственной нам деятельностью. Когда-то мы совмещали занятия музыкой с чем-то иным – с учебой, с работой… Когда появилась возможность сосредоточиться на музыке, мы очень обрадовались. Есть немало людей, которые зарабатывают гораздо больше денег, но нас вполне устраивает наша нынешняя реальная, а не телевизионная жизнь, нам нравится перемещаться по стране, играть концерты в разных городах и видеть настоящую жизнь во всем ее многообразии.

"Рабочий путь", 15 декабря 2005 года